Скачать сказку в формате PDF

1001 ночь.

Рассказ об Ала-ад-дине Абу-ш-Шамате

  • Рассказ об Ала-ад-дине Абу-ш-Шамате, ночи 249-260
  • Рассказ об Ала-ад-дине Абу-ш-Шамате, ночи 262-270

    Двести шестьдесят вторая ночь

    Когда же настала двести шестьдесят вторая ночь [281], она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф сказал

    невольнице Кут-аль-Куч "Я хочу, чтобы ты сыграла ему музыку на лютне, чудеснейшую среди всего существующего, и он бы утешился в заботе и печали".

    И невольница начала и сыграла диковинную музыку; и халиф молвил: "Что скажешь, Ала-ад-дин, о голосе этой невольницы?" - "У Зубейды голос лучше, чем у нее, но она искусница в игре на лютне, так что из-за нее ликуют каменные скалы", - ответил Ала-ад-дин. И халиф спросил: "Она тебе нравится?" - "Нравится, о повелитель правоверных", - ответил Ала-ад-дин; и халиф воскликнул: "Клянусь жизнью моей головы и могилой моих дедов, она подарок тебе от меня - и она и ее невольницы".

    И Ала-ад-дин подумал, что халиф шутит с ним, а наутро халиф вошел к своей невольнице Кут-аль-Кулуб и сказал ей: "Я подарил тебя Ала-ад-дину"; и она обрадовалась этому, так как видела Ала-ад-дина и полюбила его.

    Потом халиф перешел из дворцового помещения в диван и, призвав носильщиков, сказал им: "Перенесите пожитки Кут-аль-Кулуб в дом Ала-ад-дина и посадите ее в носилки вместе с ее невольницами"; и они перевезли ее с невольницами и пожитками в дом Ала-ад-дина и привели ее во дворец, а халиф просидел в помещении суда до конца дня, и затем диван разошелся, и он ушел к себе во дворец.

    Вот что было с халифом; что же касается Кут-альКулуб, то, войдя во дворец Ала-ад-дина со своими невольницами (а их было сорок невольниц, кроме евнухов), она сказала двум евнухам: "Один из вас сядет на скамеечку справа от ворот, а другой сядет на скамеечку слева, и когда придет Ала-ад-дин, поцелуйте ему руки и скажите ему: "Наша госпожа, Кут-аль-Кулуб, просит тебя во дворец. Халиф подарил ее тебе вместе с ее невольницами".

    И евнухи ответили: "Слушаем и повинуемся!" - и сделали гак, как она им велела. И когда Ала-ад-дин пришел, он увидел двух евнухов халифа, которые сидели у ворот.

    И он нашел это диковинным и сказал про себя: "Может быть, это не мой дом? А иначе в чем же дело?" И евнухи, увидя его, поднялись и поцеловали ему руки и сказали: "Мы люди халифа, невольники Кут-аль-Кулуб. Она приветствует тебя и говорит тебе, что халиф подарил ее тебе вместе с ее невольницами. И она просит тебя к себе". - "Скажите ей: "Добро пожаловать тебе, но только, пока ты у него, он не войдет во дворец, в котором ты находишься, так как то, что принадлежит господину, не годится для слуг", - отвечал Ала-ад-дин, - и спросите ее: "Как велики были твои расходы у халифа каждый день".

    И евнухи пошли к ней и спросили ее об этом, и она сказала: "Каждый день сто динаров". И Ала-ад-дин подумал про себя: "Не было мне нужды, чтобы халиф дарил мне Кут-аль-Кулуб и я тратил бы на нее такие деньги, но, однако, тут не ухитришься". И Кут-аль-Кулуб провела у него несколько дней, и он выдавал ей каждый день сто динаров. И в один из дней Ала-ад-дин не явился в диван, и халиф сказал: "О везирь Джафар, я подарил Кут-альКулуб Ала-ад-дину лишь для того, чтобы она его утешала в потере жены; почему же он удалился от нас?" - "О повелитель правоверных, отвечал везирь, - правду сказал сказавший: кто встретит любимых, забудет друзей". И халиф молвил: "Может быть, его отсутствию есть оправдание. Мы навестим его".

    А за несколько дней до этого Ала-ад-дин сказал везирю: "Я пожаловался халифу, что чувствую печаль по моей жене Зубейде-лютнистке, и он подарил мне Кут-альКулуб". - "Если бы халиф не любил тебя, он бы тебе ее не подарил, - сказал везирь. - А ты уже входил к ней, о Ала-ад-дин?" - "Нет, клянусь Аллахом, я еще не входил к ней", - ответил Ала-ад-дин; и везирь спросил: "Почему Это?" А Ала-ад-дин молвил: "То, что годится господину, не годится для слуг".

    Потом халиф и Джафар перерядились и пошли навестить Ала-ад-дина, и шли до тех пор, пока не пришли к нему.

    И Ала-ад-дин узнал их и, поднявшись, поцеловал халифу руки; халиф, увидя его, обнаружил в нем признаки печали и сказал; "О Ала-ад-дин, какова причина печали, что охватила тебя? Разве ты еще не входил к Кут-альКулуб?" - "О повелитель правоверных, - ответил Алаад-дин, - что годится господину, не годится для слуг, и я до сих пор не входил к ней и не отличаю в ней длины от ширины. Избавь же меня от нее!" - "Я желаю с ней повидаться и спросить ее о ее положении", - сказал халиф. И Ала-аддин ответил: "Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!" И халиф вошел к Кут-аль-Кулуб..."

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Двести шестьдесят третья ночь

    Когда же настала двести шестьдесят третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф вошел к Кут-аль-Кулуб, и, увидав его, она поднялась и поцеловала перед ним землю. "Входил к тебе Алаад-дин?" - спросил ее халиф; и она ответила: "Нет, о повелитель правоверных. Я послала просить его, чтобы он вошел, но он не согласился".

    И халиф велел ей возвратиться во дворец и сказал Ала-ад-дину: "Не удаляйся от нас!"

    И потом халиф отправился к себе домой, а Ала-ад-дин проспал эту ночь, а утром он сел на коня и отправился в диван и занял место главы шестидесяти.

    А халиф велел своему казначею выдать везирю Джафару десять тысяч динаров; и казначей дал ему это количество денег, и халиф сказал Джафару: "Поручаю тебе сходить на рынок невольниц и купить Ала-ад-дину невольницу на эти десять тысяч динаров". И Джафар последовал приказу халифа и вышел и, взяв с собою Ала-ад-дина, пошел с ним на рынок невольниц.

    И случилось, что в этот день вали Багдада, назначенный халифом (а звали его эмир Халид), пошел на рынок, чтобы купить невольницу для своего сына, и причиной этого было вот что. У вали была жена по имени Хатун, и ему достался от нее сын, безобразный видом, которого звали Хабазлам Баззаза. И он достиг возраста двадцати лет и еще не умел ездить на коне, а его отец был смельчак, неприступный владыка, и ездил на конях, и погружался в море ночного боя.

    И однажды ночью Хабазлам Баззаза спал и осквернился, и он рассказал об этом своей матери; и та обрадовалась и сообщила об этом его отцу и сказала: "Я хочу, чтобы мы его женили: он стал годен для брака". - "Он безобразен видом, дурно пахнет, грязен и дик, и его не примет ни одна женщина", - ответил отец Хабазлама; и мать его сказала: "Мы купим ему невольницу".

    И по велению, предопределенному Аллахом великим, в тот день, когда пошли на рынок везирь и Ала-ад-дин, туда потел и эмир Халид, вали, со своим сыном Хабазламом Баззазой; и когда они были на рынке, вдруг появилась с одним из посредников невольница - красивая, прелестная, стройная и соразмерная, и везирь сказал: "О посредник, предложи за нее тысячу динаров!"

    И посредник прошел с нею мимо вали, и Хабазлам Баззаза посмотрел на нее взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, и любовь к ней овладела им. "О батюшка, - сказал он, - купи мне эту невольницу". И посредник стал зазывать, а вали спросил, как зовут девушку; и она отвечала: "Мое имя Ясмин". - "О дитя мое, - сказал ему отец, - если она тебе нравится, набавляй цену". - "О посредник, какова твоя цена?" - спросил он. "Тысяча динаров", - отвечал посредник. "С меня тысяча динаров и динар", - сказал юноша. А когда очередь дошла до Ала-ад-дина, тот предложил за девушку две тысячи, и всякий раз, как юноша, сын вали, набавлял цену на динар, Ала-ад-дин прибавлял тысячу динаров.

    И сын вали рассердился и спросил: "О посредник, кто набавляет против меня цену за эту девушку?" И посредник ответил: "Везирь Джафар хочет купить ее для Алаад-дина Абу-ш-Шамата".

    И Ала-ад-дин предложил за невольницу десять тысяч динаров, и хозяин уступил ему девушку и получил за нее деньги; и Ала-ад-дин взял невольницу и сказал ей: "Я освобождаю тебя ради лика Аллаха великого", - и затем он написал свой брачный договор с нею и отправился домой.

    И посредник вернулся с платой за посредничество, и сын вали позвал его и спросил: "Где невольница?" - "Ее купил Ала-ад-дин за десять тысяч динаров, и он освободил ее и написал свой договор с нею", - отвечал посредник. И юноша огорчился, и печаль его увеличилась, и он вернулся домой больным от любви к ней, и бросился на постель, и расстался с пищей, и его любовь и страсть усилились.

    И, увидев, что он заболел, мать его спросила: "Сохрани тебя Аллах, о дитя мое, какова причина твоей болезни?" - "Купи мне Ясмин, о матушка", - ответил он; и его мать сказала: "Когда пройдет человек с цветами, я куплю тебе корзинку жасмину". - "Это не тот жасмин, который нюхают, это невольница по имени Ясмин, которую мне не купил отец!" - воскликнул юноша. И его мать спросила мужа: "Почему ты не купил ему эту невольницу?" "Что годится господину, не годится для слуг. И у меня нет власти взять ее: ее купит не кто иной, как Ала-ад-дин, глава шестидесяти", - ответил вали.

    И болезнь юноши усилилась, так что он перестал спать и расстался с пищей. И его мать повязалась повязками печали.

    И когда она сидела в своем доме, горюя из-за сына, вдруг вошла к ней одна старуха, которую звали "мать Ахмед Камакима-вора". А этот вор просверлил средние стены, и карабкался на верхние стены, и похищал сурьму с глаз, и эти мерзкие качества были у него с самого начала; а потом его сделали начальником стражи, и он украл вещь и попался с нею, и вали напал на него и захватил его и доставил к халифу.

    И халиф велел убить его на поляне крови, но Ахмед прибегнул к защите везиря (а ходатайство везиря перед халифом не отвергалось), и везирь заступился за него. И халиф спросил: "Как ты заступаешься за бедствие, которое вредит людям?" - "О повелитель правоверных, - сказал везирь, заключи его в тюрьму. Тот, кто построил тюрьму, был мудрец, так как тюрьма-могила для живых и радость для врагов".

    И халиф велел наложить на Ахмеда цепи и написать на его цепях: "Навеки, до смерти, и он будет раскован лишь на скамье обмывальщика" [282] и Ахмеда посадили, закованного, в тюрьму.

    А его мать была вхожа в дом эмира Халида, вали, и заходила к своему сыну в тюрьму и говорила ему: "Не говорила ли я тебе: "Отступись от запретного!" А он отвечал ей: "Это предопределил мне Аллах, но когда ты, о матушка, пойдешь к жене вали, пусть она заступится за меня перед ним".

    И когда старуха вошла к жене вали, она увидела, что та повязана повязками печали, и спросила: "О чем ты печалишься?" - "О гибели моего сына Хабазлама Баззазы", - ответила жена вали. "Сохрани Аллах твоего сына! А что с ним случилось?" - спросила старуха, и жена вали рассказала ей всю историю, и старуха спросила: "Что ты скажешь о том, кто сыграет шутку, в которой будет спасение твоего сына?" - "А что ты сделаешь?" спросила жена вали; и старуха сказала: "У меня есть сын по имени Ахмед Камаким-вор, и он сидит закованный в тюрьме, и на цепях у него написано: "Навеки, до смерти". Встань и надень лучшее, что у тебя есть, и украсься самыми лучшими украшениями, и встреть своего мужа весело и приветливо, а когда он потребует от тебя того, что требуют мужчины от женщин, откажи ему и не давай этого сделать и скажи: "О диво Аллаха! Когда мужчине есть нужда до жены, он пристает к ней, пока не удовлетворит нужду с нею, а когда жене что-нибудь нужно от мужа, он не исполняет этого". И муж спросит тебя: "А что тебе нужно?" И ты скажи: "Сначала поклянись мне"; и когда он тебе поклянется жизнью своей головы и Аллахом, скажи ему: "Поклянись разводом со мною", - и не соглашайся, пока он не поклянется тебе разводом; а когда он поклянется тебе разводом, скажи ему: "У тебя в тюрьме заключен один начальник по имени Ахмед Камаким, и у него есть бедная мать, и она упала передо мной ниц и направила меня к тебе и сказала: "Пусть вали заступится за него перед халифом, чтобы халиф простил его, и ему бы досталась награда". И мать Хабазлама ответила ей:

    "Слушаю и повинуюсь!" И когда вали вошел к своей жене..."

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Двести шестьдесят четвертая ночь

    Когда же настала двести шестьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда вали вошел к своей жене, она сказала ему все это, и он поклялся ей разводом, и тогда она позволила ему, и он провел подле нее ночь, а когда наступило утро, вали омылся и, совершив утреннюю молитву, пришел в тюрьму и сказал: "О Ахмед Камаким, о вор, раскаиваешься ли ты в том, что сделал?" - "Я раскаялся перед Аллахом и отступился и прошу сердцем и языком прощения у Аллаха", - ответил Ахмед. И вали выпустил его из тюрьмы и взял его с собой в диван, закованного в цепи.

    И он подошел к халифу и поцеловал перед ним землю, и халиф спросил: "О эмир Халид, чего ты просишь?" И вали поставил Ахмеда Камакима, который шел в цепях, перед халифом, и халиф спросил: "О Камаким, ты до сих пор жив?" - "О повелитель правоверных, - ответил Ахмед, - жизнь несчастного медлительна"; и халиф молвил: "О эмир Халид, зачем ты его привел сюда?" - "У него бедная, одинокая мать, у которой никого нет, кроме него, - ответил эмир, - и она пала ниц перед твоим рабом, чтобы он походатайствовал у тебя, о повелитель правоверных, и ты бы освободил от цепей ее сына. Он раскается в том, что было, и ты сделаешь его начальником стражи, как прежде". - "Ты раскаялся в том, что было?" - спросил халиф Ахмеда Камакима; и тот ответил: "Я раскаялся перед Аллахом, о повелитель правоверных"; и тогда халиф велел привести кузнеца и расковать цепи Ахмеда на скамье обмывальщика.

    Он сделал Ахмеда начальником стражи и наказал ему хорошо вести себя и поступать прямо, и Ахмед поцеловал халифу руки и вышел с одеждой начальника стражи, и про него прокричали о том, что он начальник. И он пробыл некоторое время в своей должности, а потом его мать пришла к жене вали, и та сказала ей: "Слава Аллаху, который освободил твоего сына из тюрьмы здоровым и благополучным! Почему же ты не говоришь ему, чтобы он что-нибудь устроил и привел бы невольницу Ясмин к моему сыну Хабазламу Баззазе?" - "Я скажу ему", - ответила старуха и, уйдя от нее, пришла к своему сыну. И она нашла его пьяным и сказала: "О дитя мое, причина того, чтобы ты освободился из тюрьмы, только в жене вали, и она хочет от тебя, чтобы ты что-нибудь для нее устроил и убил бы Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата и привел бы невольницу Ясмин к ее сыну Хабазламу Баззазе". - "Это легче всего, что бывает, - ответил Ахмед. - Я обязательно устрою что-нибудь сегодня ночью".

    А эта ночь была первой ночью месяца, и у халифа был обычай проводить ее подле госпожи Зубейды [283] по случаю освобождения невольницы, или невольника, или чего-нибудь подобного этому, и еще у халифа был обычай снимать царское платье и оставлять четки и кортик и перстень власти и класть все это на престол в приемной комнате.

    А у халифа был золотой светильник с тремя драгоценными камнями, нанизанными на золотую цепочку, и этот светильник был халифу дорог. И халиф поставил евнухов сторожить одежду и светильник и остальные вещи и вошел в комнату госпожи Зуббядм

    А Ахмед Камаким-вор выждал, пока пришла полночь, и засияла звезда Канопус, и твари заснули, и творец опустил на них покрывало, а затем он обнажил меч и взял его в правую руку, а в левую взял крюк и, подойдя к приемной комнате халифа, взял веревочную лестницу, Закинул крюк на стену приемной комнаты, взобрался по лестнице на крышу, и поднял подъемную доску над комнатой, и спустился туда.

    И он нашел евнухов спящими и, одурманив их, взял одежду халифа, четки, кортик, платок, перстень и светильник, на котором были камни, и вышел через то место, откуда вошел, и отправился к дому Ала-ад-дина Абу-шШамата. А Ала-ад-дин в эту ночь был занят свадьбою с девушкой, и он вошел к ней, и она ушла от него беременной.

    И Ахмед Камаким-вор спустился в комнату Ала-аддина и, выломав мраморную доску в нижней части комнаты, выкопал под ней яму и положил туда часть вещей, а часть оставил у себя. Потом он заделал мраморную доску, как было, и вышел через то место, откуда вошел, говоря про себя: "Я сяду и напьюсь, и поставлю светильник перед собой, и буду пить чашу при его свете".

    И потом он отправился домой, а когда наступило утро, халиф вошел в приемную комнату и увидел, что евнухи одурманены, и разбудил их и протянул руку, но не нашел ни одежды, ни перстня, ни четок, ни кортика, ни платка, ни светильника.

    И халиф разгневался из-за этого великим гневом и надел одежду ярости (а это была красная одежда), и сел в диване; и везирь подошел и поцеловал перед ним землю и сказал: "Да избавит Аллах от зла повелителя правоверных!" И халиф воскликнул: "О везирь, зло велико". - "Что произошло?" - спросил везирь; и халиф рассказал ему обо всем, что случилось. И вдруг подъехал вали, и у его стремени был Ахмед Камаким-вор.

    И вали нашел халифа в великом гневе, а халиф, увидев вали, спросил его: "О эмир Халид, как дела в Багдаде?" - "Все благополучно и безопасно", - отвечал вали. "Ты лжешь", - сказал халиф; и вали спросил: "Почему, о повелитель правоверных?" И халиф рассказал ему, что случилось, и молвил: "Ты обязан принести мне все Это!" - "О повелитель правоверных, сказал вали, - червяки в уксусе оттуда происходят и там остаются и я чужой никак не может забраться в это место". - "Если ты не принесешь мне эти вещи, я убью тебя", - сказал халиф; и вали молвил: "Прежде чем убивать меня, убей Ахмеда Камакима-вора, так как никто не знает воров и обманщиков, кроме начальника стражи".

    И Ахмед Камаким поднялся и сказал халифу: "Заступись за меня перед вали, и я отвечаю тебе за того, кто украл, и буду выискивать его след, пока не узнаю, кто он. Но только дай мне двух судей и двух свидетелей: тот, кто сделал это дело, не боится ни тебя, ни вали, ни кого-нибудь другого". - "Тебе будет то, что ты просишь, - сказал халиф, - но только первый обыск будет в моем дворце, а потом во дворце везиря и во дворце главы шестидесяти". - "Ты прав, о повелитель правоверных, может быть окажется, что тот, кто сотворил эту проделку, воспитался во дворце повелителя правоверных или во дворце кого-нибудь из его приближенных", сказал Ахмед Камаким. И халиф воскликнул: "Клянусь жизнью моей головы, всякий, у кого объявятся эти вещи, будет обязательно убит, хотя бы это был мой сын!"

    И затем Ахмед Камаким взял то, что он хотел, и получил грамоту на право врываться в дома и обыскивать их.

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Двести шестьдесят пятая ночь

    Когда же настала двести шестьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Ахмед Камаким взял то, что он хотел, и получил фирман на право врываться в дома и обыскивать их. И он пошел, держа в руках трость, треть которой была из бронзы, треть из меди и треть из железа, и обыскал дворец халифа и дворец везиря Джафара и обходил дома царедворцев и привратников, пока не прошел мимо дома Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата.

    И, услышав шум перед домом, Ала-ад-дин поднялся от Ясмин, своей жены, и вышел, и, открыв ворота, увидел вали в большом смущении. "В чем дело, о эмир Халид?" - спросил он; вали рассказал ему все дело, и Ала-ад-дин сказал: "Входите в дом и обыщите его". Но вали воскликнул: "Прости, господин! Ты верный, и не бывать тому, чтобы верный оказался обманщиком". "Обыскать мой дом необходимо", - сказал Ала-ад-дин. И вали вошел с судьями и свидетелями, и тогда Ахмед Камаким пошел в нижнюю часть комнаты и, подойдя к мраморной плите, под которой он зарыл вещи, нарочно опустил на плиту трость. И плита разбилась, и вдруг увидели, что под нею что-то светится, и начальник воскликнул: "Во имя Аллаха! Как захочет Аллах! По благословению нашего прихода, нам открылось сокровище. Вот я спущусь к этому кладу и посмотрю, что там есть".

    И судья со свидетелями посмотрели в это место и нашли все вещи полностью и написали бумажку, в которой стояло, что они нашли вещи в доме Ала-ад-дина, и приложили к этой бумажке свою печать.

    И Ала-ад-дина приказали схватить, и сняли у него с головы тюрбан, и все его имущество и достояние записали в опись, и Ахмед Камаким схватил невольницу Ясмин (а она была беременна от Ала-ад-дина) и отдал ее своей матери и сказал: "Передай ее Хатун, жене вали".

    И старуха взяла Ясмин и привела ее к жене вали. И когда Хабазлам Баззаза увидел ее, к нему снова пришло здоровье, и он в тот же час и минуту встал и сильно обрадовался.

    И он приблизился к девушке, но она вытащила из-за пояса кинжал и сказала: "Отдались от меня, или я тебя убью и убью себя!"

    И мать его Хатун воскликнула: "О распутница, дай моему сыну достигнуть с тобою желаемого!" А Ясмин сказала: "О сука, какое вероучение позволяет женщине выйти замуж за двоих и кто допустит собак войти в жилище львов?"

    И страсть юноши еще увеличилась, и он так ослаб от любви и волнения, что расстался с едой и слег на подушки; и тогда жена вали сказала Ясмин: "О распутница, как это ты заставляешь меня печалиться о моем сыне? Тебя непременно надо помучить, а что до Ала-ад-дина, то его обязательно повесят". - "Я умру и буду любить его", - воскликнула невольница. И тогда жена вали сняла с нее бывшие на ней драгоценности и шелковые одежды и одела ее в парусиновые штаны и волосяную рубашку и поселила на кухне, сделав ее одной из девушек-прислужниц.

    "В наказанье ты будешь колоть дрова, чистить овощи и подкладывать огонь под горшки", - сказала она; и Ясмин ответила: "Я согласна на всякую пытку и работу, но не согласна видеть твоего сына". И Аллах смягчил к вей сердца невольниц, и они стали исполнять за нее работу на кухне.

    Вот что было с Ясмин. Что же касается Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, то его взяли с вещами халифа и повели, и вели до тех пор, пока не дошли с ним до дивана.

    И халиф сидел на престоле и вдруг видит, что они ведут Ала-ад-дина, и с ним те вещи. "Где вы их нашли?" - спросил халиф; и ему сказали: "Посреди дома Ала-аддина Абу-ш-Шамата".

    И халиф пропитался гневом и взял вещи, но не нашел среди них светильника. И он спросил: "О Ала-ад-дин, где светильник?" И Ала-ад-дин отвечал: "Я не крал, и не знаю, и не видел, и нет у меня об этом сведений". И халиф воскликнул: "Как, обманщик, я приближаю тебя к себе, а ты меня от себя отдаляешь, и я тебе доверяю, а ты меня обманываешь"? И затем он велел его повесить.

    И вали вышел, а глашатай кричал об Ала-ад-дине: "Вот возмездие, и наименьшее возмездие, тем, кто обманывает прямоидущих халифов!" И люди собрались около виселицы.

    Вот что было с Ала-ад-дином. Что же касается Ахмедаад-Данафа, старшего над Ала-ад-дином, то он сидел со своими приспешниками в саду; и пока они сидели, наслаждаясь и радуясь, вдруг вошел к ним один человек - водонос из водоносов, которые в диване, и поцеловал Ахмеду-ад-Данафу руку и сказал: "О начальник Ахмед-адДанаф, ты сидишь и веселишься, а беда у тебя под ногами, но ты не знаешь, что произошло". - "В чем дело?" спросил Ахмед-ад-Данаф; и водонос сказал: "Твоего сына по обету Аллаху, Ала-ад-дина, повели на виселицу". - "Какая будет у тебя хитрость, о Хасан Шуман?" - спросил Ахмед-ад-Данаф; и Хасан сказал: "Ала-ад-дин невиновен в этом деле, и это проделки какого-нибудь врага". - "Что, по-твоему, делать?" - спросил Ахмед-ад-Данаф. "Спасение его лежит на нас, если захочет владыка", - ответил Хасан; а затем Хасан Шуман пошел в тюрьму и сказал тюремщику: "Выдай нам кого-нибудь, кто заслуживает смерти". И тюремщик выдал ему одного человека, более всех тварей похожего на Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, и Хасан закрыл ему голову, и Ахмед-ад-Данаф повел его между собою и Али-Зейбаком, каирцем.

    А Ала-ад-дина повели, чтобы повесить; и тут Ахмед-адДанаф подошел к палачу и наступил ногою ему на ногу, и палач сказал ему: "Дай мне место, чтобы я мог сделать свое дело!"; а Ахмед-ад-Данаф молвил: "О проклятый, возьми этого человека и повесь его вместо Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата: он несправедливо обижен, и мы выкупим Исмаила барашком" [284].

    И палач взял того человека и повесил его вместо Алаад-дина, а потом Ахмед-ад-Данаф и Али-Зейбак, каирец, взяли Ала-ад-дина и отвели в комнату Ахмеда-ад-Данафа.

    И когда они вошли, Ала-ад-дин сказал: "Да воздаст тебе Аллах благом, о старший!" И Ахмед спросил его: "О Ала-ад-дин, что это за дело ты сделал?.."

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Двести шестьдесят шестая ночь

    Когда же настала двести шестьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Ахмед-ад-Данаф спросил Ала-ад-дина: "Что это за дело ты сделал? Аллах да помилует сказавшего: того, кто тебе доверился, не обманывай, даже если ты обманщик. Халиф дал тебе у себя власть и назвал тебя верным и надежным, почему же ты поступаешь с ним так и берешь его вещи?" - "Клянусь величайшим именем Аллаха, о старший, - воскликнул Ала-ад-дин, - это не моя проделка, и я в ней неповинен и не знаю, кто это сделал!" - "Это дело сделал не кто иной, как явный враг, сказал Ахмед-ад-Данаф, - и кто это сделал, тому воздается за это. Но тебе, Ала-ад-дин, нельзя больше пребывать в Багдаде: с царями не враждуют, о дитя мое; и кого ищут цари - о, как долги для того тягостны!" - "Куда я пойду, о старший?" - спросил Ала-ад-дин; и Ахмед-ад-Данаф молвил: "Я доставлю тебя в аль-Искандарию [285] - это город благословенный, и подступы к нему зеленые, и жизнь там приятная". И Ала-ад-дин отвечал: "Слушаю и повинуюсь, о старший!" И тогда Ахмед-ад-Данаф сказал Хасану Шуману: "Будь настороже, и когда халиф спросит обо мне, скажи ему: он уехал объезжать земли".

    После этого Ахмед взял Ала-ад-дина и вышел из Багдада, и они шли до тех пор, пока не достигли виноградников и садов. И они увидели двух евреев из откупщиков халифа, которые ехали верхом на мулах, и Ахмед-ад-Данаф сказал евреям: "Давайте плату за охрану". - "За что мы будем давать тебе плату?" - спросили евреи; и Ахмед сказал: "Я сторож в этой долине". И каждый из евреев дал ему сто динаров, а после этого Ахмед-ад-Данаф убил их и, взяв мулов, сел на одного, и Ала-ад-дин тоже сел на мула.

    И они поехали в город Айяс [286] и отвели мулов в хан и проспали там ночь, а когда настало утро, Ала-ад-дин продал своего мула и поручил мула Ахмеда-ад-Данафа привратнику; и они взошли на корабль в гавани Айяса и достигли аль-Искандарии.

    И Ахмед-ад-Данаф с Ала-ад-дином вышли и пошли по рынку - и вдруг слышат: посредник предлагает лавку с комнатой внутри за девятьсот пятьдесят динаров.

    "Даю тысячу", - сказал тогда Ала-ад-дин, и продавец уступил ему (а лавка принадлежала казне); и Ала-аддин получил ключи, и отпер лавку, и отпер комнату, и оказалось, что она устлана коврами и подушками, и он увидел там кладовую, где были паруса, мачты, канаты, сундуки и мешки, наполненные скорлупками и раковинами, стремена, топоры, дубины, ножи, ножницы и другие вещи, так как владелец лавки был старьевщиком.

    И Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат сел в лавке, и Ахмед-адДанаф сказал ему: "О дитя мое, лавка и комната и то, что в ней есть, стали твоим достоянием. Сиди же в ней, покупай и продавай - и не сомневайся, ибо Аллах великий благословил торговлю".

    И Ахмед-ад-Данаф оставался у Ала-ад-дина три дня, а на четвертый день он простился с ним и сказал: "Живи Здесь, пока я съезжу и вернусь к тебе с вестью от халифа о пощаде и высмотрю, кто проделал с тобой такую штуку".

    И потом Ахмед-ад-Данаф отправился в путь и, достигнув Айяса, взял своего мула из хана и поехал в Багдад. И он встретился там с Хасаном Шуманом и его приспешниками и сказал: "О Хасан, халиф спрашивал обо мне?" И Хасан отвечал: "Нет, и мысль о тебе не приходила ему на ум". И Ахмед-ад-Данаф остался служить халифу и стал разведывать новости. И он увидел, что халиф обратился в один из дней к везирю Джафару и сказал ему: "Посмотри, о везирь, какое дело сделал со мной Ала-аддин". И везирь ответил ему: "О повелитель правоверных, ты воздал ему за Это повешением, и возмездие ему то, что его постигло". - "О везирь, я хочу выйти и посмотреть на него, повешенного", - сказал халиф; и везирь молвил: "Делай, что хочешь, о повелитель правоверных". И тогда халиф и с ним везирь Джафар пошли в сторону виселицы.

    И халиф поднял глаза и увидел, что повешен не Алаад-дин Абу-ш-Шамат, верный, надежный.

    "О везирь, это не Ала-ад-дин", - сказал он; и везирь спросил: "Как ты узнал, что это не он?" А халиф ответил: "Ала-ад-дин был короткий, а этот длинный". - "Повешенный удлиняется", - отвечал везирь; и халиф сказал: "Ала-ад-дин был белый, а у этого лицо черное". - "Разве не знаешь ты, о повелитель правоверных, что смерти присуща чернота?" - молвил везирь; и халиф приказал спустить повешенного с виселицы, и когда его спустили, оказалось, что у него на обеих пятках написаны имена двух старцев [287]. "О везирь, - сказал халиф, - Ала-ад-дин был суннит, а этот рафидит". И везирь воскликнул: "Слава Аллаху, знающему сокровенное! Мы не знаем, Ала-ад-дин ли это, или кто другой". И халиф приказал зарыть повешенного, и его зарыли, и Ала-ад-дин стал забытым и забвенным. И вот то, что было с ним.

    Что же касается Хабазлама Баззазы, сына вали, то его любовь и страсть продлились, и он умер, и его закопали и схоронили в земле. А что до невольницы Ясмин - то ее беременность пришла к концу, и ее схватили потуги, и она родила дитя мужского пола, подобное месяцу.

    "Как ты его назовешь?" - спросили ее невольницы. И она отвечала: "Будь с его отцом все благополучно, он бы дал ему имя, а я назову его Асланом!" [288]

    И потом она вскармливала его молоком два года подряд и отлучила его от груди, и мальчик стал ползать и ходить. И случилось так, что в один из дней его мать занялась работой на кухне, и мальчик пошел и увидел лестницу в комнату и поднялся по ней.

    А эмир Халид сидел там, и он взял мальчика, и посадил его на колени, и прославил своего владыку за то, что он сотворил и создал в его образе, и он всмотрелся мальчику в лицо и увидел, что он больше всех тварей похож на Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата.

    А потом мать мальчика, Ясмин, стала искать его, и она поднялась в комнату и увидела, что эмир Халид сидит там, а ребенок играет у него на коленях (а Аллах закинул любовь к мальчику в сердце эмира). И мальчик увидел свою мать и бросился к ней, но эмир Халид удержал его на коленях и сказал Ясмин: "Подойди, девушка!" И когда она подошла, спросил ее: "Этот мальчик чей сын?" И она ответила: "Это мой сын, плод моего сердца". - "А кто его отец?" - спросил вали. "Его отец - Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат, а теперь он стал твоим сыном", -

    ответила

    Ясмин. "Ала-ад-дин был обманщик", - сказал вали; и Ясмин воскликнула: "Да сохранит его Аллах от обмана! Невозможно и не бывать тому, чтобы верный был обманщиком". - "Когда этот ребенок станет взрослым и вырастет и спросит тебя: "Кто мой отец?" - скажи ему: "Ты сын эмира Халида, вали, начальника стражи", - молвил эмир; и Ясмин ответила: "Слушаю и повинуюсь!"

    А потом эмир Халид, вали, справил обрезание мальчика, и стал его воспитывать, и хорошо воспитал его. И он привел ему учителя чистописца, и тот научил его чистописанию и чтению, и мальчик прочитал Коран в первый и второй раз и прочитал его полностью; и он называл эмира Халида: "батюшка".

    И вали начал устраивать ристалища и собирал всадников и выезжал, чтобы учить мальчика способам боя, и показывал ему, в какие места бить копьем и мечом, пока Аслан не изучил до конца искусства ездить верхом и не обучился доблести, и не достиг возраста четырнадцати лет, и не дошел до степени эмира.

    И случилось, что Аслан встретился в какой-то день с Ахмедом Камакимом-вором, и они стали друзьями, и мальчик проводил его в кабак; и вдруг Ахмед Камакимвор вынул светильник с драгоценностями, который он взял из вещей халифа, и, поставив его перед собой, стал пить чашу при свете его, и напился. "О начальник, дай мне Этот светильник", - сказал ему Аслан. "Я не могу тебе его дать", - ответил Ахмед. И Аслан спросил: "Почему?" И Ахмед молвил: "Из-за него пропадали души". - "Чья душа из-за него пропала?" - спросил Аслан; и Ахмед сказал: "Был тут один, он приехал к нам сюда и сделался главой шестидесяти, и звали его Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат, и он умер из-за этого светильника". - "А какова его история и по какой причине он умер?" - спросил Аслан; и Ахмед сказал: "У тебя был брат, по имени Хабазлам Баззаза, и он достиг шестнадцати лет и стал годен для женитьбы и потребовал от отца, чтобы тот купил ему невольницу..."

    И Ахмед рассказал Аслану всю историю с начала до конца и осведомил его о болезни Хабазлама Баззазы и о том, что, по несправедливости, случилось с Ала-ад-дином. И Аслан сказал про себя: "Может быть, эта девушка Ясмин - моя мать; а отец мой не кто иной, как Ала-аддин Абу-ш-Шамат?"

    И мальчик Аслан ушел от Ахмеда печальный и встретил начальника Ахмеда-ад-Данафа; и, увидав его, Ахмедад-Данаф воскликнул: "Слава тому, на кого нет похожего". - "О старший, чему ты удивляешься?" - спросил его Хасан Шуман; и Ахмед-ад-Данаф ответил: "Наружности этого мальчика Аслана. Он больше всех тварей похож на Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата".

    И Ахмед-ад-Данаф позвал: "Эй, Аслан!" И когда тот отозвался, спросил его: "Как зовут твою мать?" - "Ее зовут невольница Ясмин", - отвечал мальчик. И Ахмедад-Данаф воскликнул: "О Аслан, успокой твою душу и прохлади глаза! Никто тебе не отец, кроме Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата. Но пойди к твоей матери и спроси у нее про твоего отца". - "Слушаю и повинуюсь!" - ответил Аслан и пошел к своей матери и спросил ее; и она сказала: "Твой отец - эмир Халид"; а юноша воскликнул: "Никто мне не отец, кроме Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата!"

    И мать Аслана заплакала и спросила: "Кто тебе рассказал об этом, дитя мое?" И Аслан отвечал: "Мне рассказал об этом начальник Ахмед-ад-Данаф". И тогда Ясмин поведала ему обо всем, что случилось, и сказала: "О дитя мое, истинное стало явным, и скрылось ложное.

    Знай, что твой отец - Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат, но только воспитал тебя один лишь эмир Халид, и он сделал тебя своим сыном. О дитя мое, если ты встретишься с начальником Ахмедом-ад-Данафом, скажи ему: "О старший, прошу тебя ради Аллаха, отомсти вместо меня убийце моего отца Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата". И Аслан вышел от своей матери и пошел..."

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Двести шестьдесят седьмая ночь

    Когда же настала двести шестьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Аслан вышел от своей матери и пошел и, войдя к начальнику Ахмедуад-Данафу, поцеловал ему руку.

    "Что тебе, о Аслан?" - спросил Ахмед-ад-Данаф. И Аслан сказал: "Я узнал и убедился, что мой отец - Ала-аддин Абу-ш-Шамат, и хочу, чтобы ты отомстил вместо меня его убийце". - "Кто убил твоего отца?" - спросил Ахмед-ад-Данаф. "Ахмед Камаким-вор", - ответил Аслан. "А кто тебя осведомил об этом деле?" - спросил Ахмед; и Аслан сказал: "Я увидел у него светильник с драгоценностями, который пропал в числе вещей халифа, и сказал ему: "Дай мне этот светильник"; но он не согласился и сказал: "Из-за этого светильника пропадали души", - и рассказал, что это он спустился и украл вещи и положил их в доме моего отца".

    "Когда ты увидишь, что эмир Халид, вали, надевает одежду войны, сказал Ахмед-ад-Данаф, скажи ему: "Одень меня так же". И когда ты выедешь вместе с ним и покажешь перед повелителем правоверных какой-нибудь диковинный способ боя и халиф скажет тебе: "Пожелай от меня чего-нибудь, о Аслан", - а ты скажи ему: "Я желаю, чтобы ты отомстил вместо меня за моего отца его убийце". И халиф тебе скажет: "Твой отец жив - это Эмир Халид"; а ты скажи: "Мой отец Ала-ад-дин Абу-шШамат, а эмиру Халиду я обязан только воспитанием". Расскажи ему все, что произошло у тебя с Ахмедом Камакимом-вором, и скажи: "О повелитель правоверных, вели его обыскать", - и я выну светильник у него из-за пазухи".

    И Аслан сказал Ахмеду-ад-Данафу: "Слушаю и повинуюсь!" - и затем он ушел и увидел, что эмир Халид собирается выехать в диван халифа.

    "Я хочу, чтобы ты одел меня в одежды войны, такие же, как у тебя, и взял меня с собой в диван халифа", - сказал он. И эмир одел его и взял с собою в диван.

    И халиф выехал с войсками за город и расставил шатры и палатки, и ряды выстроились, и выехали всадники с шаром и молотком, и когда какой-нибудь всадник ударял по шару молотком, другой всадник возвращал его к нему.

    А среди войска был один лазутчик, которого подговорили убить халифа, и он взял шар и ударил по нему молотком, направив его в лицо халифу. И вдруг Аслан поймал шар вместо халифа и ударил им того, кто его бросил, и шар попал ему между плеч, и он упал на землю. И халиф воскликнул: "Да благословит тебя Аллах, о Аслан!"

    А потом они сошли со спин коней и сели на седалища, и халиф велел привести того, кто ударил по шару, и, когда тот человек предстал пред ним, спросил его: "Кто подговорил тебя на это дело? Ты враг или любящий?" - "Я враг и задумал убить тебя", - ответил лазутчик; и халиф сказал: "Какова причина этого? Разве ты не мусульманин?" - "Нет, я рафидит", - ответил лазутчик. И халиф велел его убить и сказал Аслану: "Пожелай от меня чего-нибудь!" А Аслан сказал: "Я желаю, чтобы ты отомстил вместо меня убийце моего отца". - "Твой отец жив, и он стоит на ногах", - сказал халиф; и Аслан спросил: "Кто мой отец?" - "Эмир Халид, вали", ответил халиф; и Аслан воскликнул: "О повелитель правоверных, он мой отец только по воспитанию, и никто мне не родитель, кроме Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата". - "Твой отец был обманщик", - сказал халиф. "О повелитель правоверных, - ответил Аслан, - не бывать тому, чтобы верный стал обманщиком. И в чем он тебя обманул?" - "Он украл мою одежду и то, что при ней было", - сказал халиф; и Аслан спросил: "О господин, когда ты лишился своей одежды и она вернулась к тебе, видел ли ты, что и светильник тоже к тебе возвратился?" - "Мы его не нашли", - ответил халиф; и Аслан молвил: "Я увидал светильник у Ахмеда Камакима-вора и попросил его у него, но он его мне не дал и сказал: "Из-за него пропадали души". И он поведал мне про болезнь Хабазлама Баззазы, сына эмира Халида, и про его любовь к невольнице Ясмин, и про то, как он сам был освобожден от цепей, и рассказал мне, что это он украл одежду и светильник. И ты, о повелитель правоверных, отомсти вместо меня убийце моего отца". - "Схватите Ахмеда Камакима!" - сказал халиф. И когда его схватили, халиф спросил: "Где начальник Ахмед-ад-Данаф?" И тот явился, и халиф сказал ему: "Обыщи Камакима!" И Ахмед-ад-Данаф положил руку ему за пазуху и вынул оттуда светильник с драгоценностями.

    И халиф воскликнул: "Подойди, обманщик! Откуда у тебя этот светильник?" - "Я купил его, о повелитель правоверных", - ответил Ахмед Камаким; и халиф спросил "Где ты его купил и кто мог обладать подобным ему, чтобы продать его тебе?"

    И Ахмеда Камакима побили, и он сознался, что это он украл одежду и светильник, и халиф воскликнул: "Зачем ты сделал такое дело, обманщик, и погубил Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, когда он верный, надежный?"

    Потом халиф приказал схватить Ахмеда Камакима и вали, и тот сказал: "О повелитель правоверных, я обижен! Ты приказал мне его повесить, и я не имел сведений об этой проделке. Это устроили старуха - мать Ахмеда Камакима - и моя жена, и я ничего не знал. Я под твоей защитой, о Аслан".

    И Аслан заступился за него перед халифом; и потом повелитель правоверных спросил: "Что сделал Аллах с матерью этого мальчика?" И вали ответил: "Она у меня". - "Я приказываю тебе, - сказал халиф, - чтобы ты велел твоей жене одеть его мать в ее прежнюю одежду и украшения и вернуть ей положение госпожи. Сними печати с дома Ала-ад-дина и отдай сыну деньги и имущество его отца". И вали отвечал: "Слушаю и повинуюсь!" - и вышел и отдал своей жене приказание, и та одела Ясмин в ее прежнюю одежду, и вали снял печати с дома Ала-ад-дина и передал Аслану ключи.

    И потом халиф сказал: "Пожелай от меня чего-нибудь, о Аслан". И Аслан воскликнул: "Я желаю, чтобы ты соединил меня с отцом".

    И халиф заплакал и сказал: "Самое вероятное, что твой отец и есть тот, кого повесили, и он умер. Но клянусь жизнью моих дедов, всякому, кто порадует меня вестью о том, что Ала-ад-дин еще в оковах жизни, я дам все, чего он попросит".

    И Ахмед-ад-Данаф выступил вперед и поцеловал землю перед халифом и сказал: "Дай мне безопасность, о повелитель правоверных!" - "Ты в безопасности", - молвил халиф. И Ахмед-ад-Данаф сказал: "Я обрадую тебя вестью о том, что Ала-ад-дин Абу-ш-Шамат здоров и пребывает а оковах жизни". - "Что это ты говоришь!" - воскликнул халиф. "Клянусь жизнью твоей головы, - отвечал Ахмед-ад-Данаф, - мои слова истина! Я выкупил его другим человеком, который заслуживал смерти, и доставил в аль-Искандарию и открыл ему лавку старьевщика". - "Поручаю тебе привести его", сказал халиф..."

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Двести шестьдесят восьмая ночь

    Когда же настала двести шестьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что халиф сказал Ахмеду-ад-Данафу: "Поручаю тебе привести его"; и Ахмед ответил: "Слушаю и повинуюсь!" И халиф велел дать ему десять тысяч динаров, и Ахмед-ад-Данаф поехал, направляясь в аль-Искандарию.

    Вот что было с Асланом. Что же касается его отца, Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата, то он продавал все, что было у него в лавке, и там осталось лишь немногое, и между прочим один мешок. И Ала-ад-дин развязал мешок, и оттуда выпал камень, наполняющий горсть, на Золотой цепочке, и он был о пяти сторонах, на которых были написаны имена и талисманы, похожие на ползающих муравьев.

    И Ала-ад-дин потер эти пять сторон, но никто ему не ответил, и он сказал про себя: "Может быть, этот камень простой оникс?" - и он повесил камень в лавке.

    И вдруг прошел по дороге консул [289] и поднял глаза и увидел, что висит этот камень. И он сел у лавки Ала-аддина и спросил его: "О господин, этот камень продается?" - "Все, что у меня есть, продается", - ответил Ала-ад-дин; и консул спросил: "Продашь ты мне его за восемьдесят тысяч динаров?" - "Аллах поможет!" - ответил Ала-ад-дин; и консул сказал: "Продашь ли ты его за сто тысяч динаров?" - "Я продам его тебе за сто тысяч динаров, плати деньги", - сказал Ала-ад-дин; и консул сказал: "Я не могу принести деньги с собой, когда в аль-Искандарии воры и стражники. Ты пойдешь со мной на корабль, и я дам тебе деньги, а также кипу ангорской шерсти, кипу атласа, кипу бархата и кипу сукна".

    И Ала-ад-дин поднялся и запер лавку, вручив сначала консулу камень, и отдал ключи своему соседу и сказал: "Возьми эти ключи к себе на сохранение, а я пойду на корабль с этим консулом и принесу деньги за мой камень. А если я задержусь и к тебе приедет начальник Ахмед-адДанаф, который поселил меня в этом месте, отдай ему ключи и расскажи ему об этом". И затем Ала-ад-дин отправился с консулом на корабль, и консул, приведя его на корабль, поставил скамеечку, посадил на нее Ала-аддина и сказал: "Подайте деньги!" - и отдал ему плату и те пять кип, которые он ему обещал. "О господин, - сказал он ему, - прошу тебя, утешь меня, съев кусочек или выпив глоток воды". И Ала-ад-дин сказал: "Если у тебя есть вода, дай мне напиться". И консул велел принести питье, и вдруг в нем оказался дурман, и, выпив его, Ала-ад-дин опрокинулся на спину.

    И тогда убрали сходни и опустили багры и распустили паруса, и ветер был им благоприятен, пока они не оказались посреди моря. И капитан велел поднять Ала-ад-дина из трюма, и его подняли и дали ему понюхать средство против дурмана, и Ала-ад-дин открыл глаза и спросил:

    "Где я?" - "Ты со мною, связанный и под моей охраной, и если бы ты тогда еще раз сказал: "Аллах поможет!", я бы, наверное, прибавил тебе", - ответил капитан.

    И Ала-ад-дин спросил его: "Какое твое ремесло?"

    И капитан ответил: "Я капитан и хочу отвезти тебя к возлюбленной моего сердца".

    И пока они разговаривали, вдруг появился корабль, где было сорок купцов из мусульман, и капитан направил к ним свой корабль и зацепил их корабль крючками и сошел на него со своими людьми, и они ограбили их корабль и забрали его и отправились с ним в город Геную.

    И капитан, с которым был Ала-ад-дин, направился к воротам одного дворца, выходившим на море, и вдруг оттуда вышла девушка, закрывшаяся покрывалом, и спросила его: "Привез ли ты камень и его владельца?" - "Я привез их", - отвечал капитан. И девушка сказала: "Подай сюда камень". И капитан отдал ей камень, а потом он направился в гавань и выстрелил из пушек благополучия, и царь города узнал о прибытии этого капитана.

    И он вышел к нему навстречу и спросил его: "Какова была твоя поездка?" - "Было очень хорошо, - отвечал капитан, - и мне достался корабль, где был сорок один купец из мусульман". - "Выведи их", - сказал царь; и капитан вывел купцов в цепях, и среди них был Ала-аддин. И царь с капитаном сели на коней и погнали купцов впереди себя, а прибыв в диван, они сели, и первого из купцов подвели к ним, и царь спросил: "Откуда ты, о мусульманин?" - "Из аль-Искандарии", - отвечал купец; и царь сказал: "Эй, палач, убей его!" И палач ударил его мечом и отрубил ему голову, и второму и третьему также, до конца всем сорока.

    А Ала-ад-дин был последним из них, и он испил печаль по ним и сказал про себя: "Да помилует тебя Аллах, Алаад-дин, кончилась твоя жизнь". "А ты из какой страны?" - спросил его царь, и Ала-ад-дин ответил: "Из аль-Искандарии"; и тогда царь сказал: "Эй, палач, отруби ему голову"; и палач поднял руку с мечом и хотел отрубить голову Ала-ад-дину, и вдруг какая-то старуха, величественная видом, выступила пред лицо царя, и царь поднялся из уважения к ней, а она сказала: "О царь, не говорила ли я тебе, чтобы, когда капитан привезет пленников, ты вспомнил о монастыре и подарил туда пленника или двух, чтобы прислуживать в церкви?" - "О матушка, - отвечал царь, - если бы ты пришла на минуту раньше! Но возьми этого пленника, который остался".

    И старуха обернулась к Ала-ад-дину и сказала ему: "Будешь ли ты прислуживать в церкви, или я позволю царю убить тебя?" - "Я буду прислуживать в церкви", - отвечал Ала-ад-дин, и старуха взяла его и, выйдя с ним из дивана, направилась в церковь.

    "Какую я буду делать работу?" - спросил Ала-ад-дин; и старуха ответила: "Утром ты встанешь и возьмешь пять мулов и отправишься с ними в рощу, и нарубишь сухого дерева и наломаешь его и привезешь на монастырскую кухню, а после этого ты свернешь ковры и подметешь и вытрешь плиты и мраморный пол и положишь ковры обратно, как было. Ты возьмешь полардебба [290] пшеницы и просеешь, и замесишь, и сделаешь из нее сухари для монастыря, и возьмешь меру чечевицы и просеешь ее, и смелешь на ручной мельнице, и сваришь, а потом наполнишь четыре водоема и будешь поливать из бочек, и наполнишь триста шестьдесят шесть мисок и размочишь в них сухари и польешь их чечевицей, и снесешь каждому монаху или патриарху его чашку..." - "Верни меня к царю, и пусть он меня убьет, - это мне легче, чем такая работа!" - воскликнул Ала-ад-дин; и старуха сказала: "Если ты будешь работать и исполнишь работу, возложенную на тебя, ты избавишься от смерти, а если не исполнишь, я дам царю убить тебя". И Ала-ад-дин остался сидеть, обремененный заботой.

    А в церкви было десять увечных слепцов, и один из них сказал Ала-ад-дину: "Принеси мне горшок"; и Алаад-дин принес его горшок, и слепец наделал в него и сказал: "Выброси кал!" И Ала-ад-дин выбросил его, и старец воскликнул: "Да благословит тебя мессия, о служитель церкви!"

    И вдруг старуха пришла и спросила: "Почему ты не исполнил работу в церкви?" И Ала-ад-дин сказал: "У меня сколько рук, чтобы я мог исполнить такую работу?" - "О безумный, - сказала старуха, - я привела тебя только для того, чтобы ты работал. О сын мой, - молвила она потом, - возьми эту палку (а палка была из меди, и на конце ее был крест) и выйди на площадь, и когда встретишь вали города, скажи ему: "Я призываю тебя послужить церкви ради господина нашего мессии", - и он не будет прекословить. И пусть возьмет пшеницу и просеет и провеет и замесит и испечет из нее сухари, а всякого, кто будет тебе прекословить, ты бей и не бойся никого". И Ала-ад-дин ответил: "Слушаю и повинуюсь!" - и сделал так, как она сказала, и так он принуждал работать даром и великих и малых семнадцать лет.

    И однажды он сидел в церкви, и вдруг та старуха вошла к нему и сказала: "Уходи вон из монастыря". - "Куда я пойду?" - спросил Ала-ад-дин; и старуха сказала: "Переночуй эту ночь в кабаке или у кого-нибудь из твоих друзей". И Ала-ад-дин спросил ее: "Почему ты гонишь меня из церкви?" И старуха ответила: "Хусн Мариам, дочь царя Юханны, царя этого города, хочет посетить церковь, и не подобает, чтобы кто-нибудь сидел на ее пути".

    И Ала-ад-дин послушался старуху и поднялся и показал ей, будто он уходит из церкви, а сам говорил про себя: "О, если бы увидеть, такая ли дочь царя, как наши женщины, или лучше их! Я не уйду, пока не посмотрю на нее". И он спрятался в одной комнате, где было окно, выходившее в церковь. И когда он смотрел в окно, вдруг пришла дочь царя, и Ала-ад-дин посмотрел на нее взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов, так как он увидел, что она подобна луне, выглядывающей из-за облаков. И с царевной была женщина..."

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Двести шестьдесят девятая ночь

    Когда же настала двести шестьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-ад-дин посмотрел на дочь царя и увидел с ней женщину.

    И царевна говорила этой женщине: "Ты развеселила нас, о Зубейда".

    И Ала-ад-дин внимательно посмотрел на женщину и увидел, что это его жена, Зубейда-лютнистка, которая умерла. А потом дочь царя сказала Зубейде: "Сыграй нам на лютне"; и Зубейда ответила: "Я не сыграю тебе, пока ты не осуществишь мое желание и не исполнишь то, что ты мне обещала". - "А что я тебе обещала?" - спросила царевна; и Зубейда ответила: "Ты обещала мне свести меня с моим мужем, Ала-ад-дином Абу-ш-Шаматом, верным, надежным". - "О Зубейда, - сказала царевна, - успокой свою душу и прохлади глаза и сыграй нам ради сладости единения с мужем твоим Ала-ад-дином". И Зубейда спросила: "А где он?" И царевна молвила: "Он в этой комнате и слушает наши речи".

    И Зубейда сыграла на лютне музыку, от которой запляшет каменная скала; и когда Ала-ад-дин услышал это. горести взволновались в нем, и он вышел из комнаты, ринулся к женщинам и схватил свою жену Зубейду-лютнистку в объятия.

    И Зубейда узнала его, и они обнялись и упали на землю в обмороке, и царевна Хусн Мариам подошла к ним и брызнула на них розовой водой и привела их в чувство и воскликнула: "Аллах соединил вас!" - "Благодаря твоей любви, госпожа", - ответил Ала-ад-дин, и затем он обратился к своей жене Зубейде-лютнистке, и сказал ей:

    "Ты же умерла, о Зубейда, и мы зарыли тебя в могилу!

    Как же ты ожила и пришла сюда?" - "О господин, - отвечала Зубейда, я не умерла, меня похитил злой дух из джиннов и прилетел со мной в это место, а та, которую вы похоронили, - джинния, принявшая мой образ и прикинувшаяся мертвой; и после того, как вы ее похоронили, она прошла сквозь могилу и вышла из нее и улетела служить своей госпоже Хусн Мариам, дочери царя.

    А что до меня, то меня оглушило, и, открыв глаза, я увидела себя возле Хусн Мариам, дочери царя (а она - вот эта женщина), и спросила ее: "Зачем ты принесла меня сюда?" И она сказала: "Мне обещано, что я выйду замуж за твоего мужа, Ала-ад-дина Абу-ш-Шамата. Примешь ли ты меня, о Зубейда, чтобы я была ему другой женой и чтобы мне была ночь и тебе была ночь?" И я отвечала ей: "Слушаю и повинуюсь, госпожа моя, но где же мой муж?" А она сказала: "У него на лбу написано то, что предопределил ему Аллах, и когда он исполнит то, что написано у него на лбу, он непременно прибудет в это место, а мы станем развлекаться в разлуке с ним песнями и игрой на инструментах, пока Аллах не соединит нас с ним". И я провела у нее все это время, пока Аллах не соединил меня с тобою в этой церкви".

    И после этого Хусн Мариам обратилась к Ала-ад-дину и сказала: "О господин мой Ала-ад-дин, примешь ли ты меня, чтобы я была тебе женою, а ты мне мужем?" - "О госпожа, я мусульманин, а ты христианка, как же я на тебе женюсь?" - ответил Ала-ад-дин. И Хусн Мариам воскликнула: "Не бывать, ради Аллаха, чтобы я была неверной! Нет, я мусульманка и уже восемнадцать лет крепко держусь веры ислама, и я не причастна ни к какой вере, противной вере ислама". - "О госпожа, - сказал Алаад-дин, - я хочу отправиться в свои земли". - "О Ала-аддин, - отвечала царевна, - я видела, что у тебя на лбу написаны дела, которые ты должен исполнить, и ты достигнешь своей цели. Аллах да поздравит тебя, о Ала-ад-дин: у тебя появился сын по имени Аслан, который теперь сидит на твоем месте возле халифа, и достиг он возраста восемнадцати лет. Знай, что явной стала правда и сокрылось ложное, и господь наш поднял покровы с того, кто украл вещи халифа, - это Ахмед Камаким - вор и обманщик, и он теперь заточен в тюрьме и закован в цепи. Узнай, что это я послала тебе камень и положила его для тебя в мешок, который был в лавке, и это я прислала капитана, который привез тебя и камень. Знай, что этот капитан любит меня и привязан ко мне и требовал от меня близости, но я не соглашалась дать ему овладеть собою и сказала ему: "Я отдамся тебе во власть лишь тогда, когда ты привезешь мне камень и его обладателя". И я дала ему сто мешков денег и послала его в обличье купца, хотя он капитан, а когда тебя подвели для убийства, после того как убили сорок пленников, с которыми был и ты, я послала к тебе ту старуху". - "Да воздаст тебе Аллах нас всяким благом, и прекрасно то, что ты сделала!" - воскликнул Ала-ад-дин.

    А после этого Хусн Мариам снова приняла ислам с помощью Ала-ад-дина; и, узнав истинность ее слов, Ала-аддин сказал ей: "Расскажи мне, каково достоинство этого камня и откуда он". А Хусн Мариам сказала: "Этот камень - из сокровища, охраняемого талисманом, и в нем пять достоинств, которые будут нам полезны при нужде в свое время. Моя госпожа и бабка, мать моего отца, была колдуньей, разгадывавшей загадки и похищавшей то, что хранится в кладах, и к ней попал этот камень из одного клада. И когда я выросла и достигла возраста четырнадцати лет, я прочитала евангелие и другие книги и увидела имя Мухаммеда - да благословит его Аллах и да приветствует! - в четырех книгах: в торе, в Евангелии, в псалмах и в аль-фуркане [291], и уверовала в Мухаммеда и стала мусульманкой, и убедилась разумом, что не должно поклоняться, поистине, никому, кроме Аллаха великого, и что господу людей не угодна никакая вера, кроме ислама. А моя бабушка, когда заболела, подарила мне этот камень и осведомила меня о том, какие в нем пять достоинств. И прежде чем моей госпоже и бабке умереть, мой отец сказал ей: "Погадай мне на доске с песком и посмотри, каков будет исход моего дела и что со мною случится". И она сказала ему: "Далекий [292] умрет, убитый пленным, который прибудет из аль-Искандарии". И моя отец поклялся, что убьет всякого пленника, который прибудет оттуда, и осведомил об этом капитана и сказал ему: "Непременно налетай на корабли мусульман и нападай на них, и всякого, кого ты увидишь из жителей аль-Искандарии, убивай или приводи ко мне". И капитан последовал приказанию царя и убил столько людей, сколько волос у него на голове.

    И моя бабка умерла, и я выросла и погадала для себя на песке и задумала про себя кое-что и сказала: "Увидать бы, кто на мне женится!" И мне вышло, что на мне не женится никто, кроме одного человека по имени Ала-аддин Абу-ш-Шамат, верный, надежный. И я подивилась этому и ждала, пока не пришла пора и я не встретилась с тобою".

    Потом Ала-ад-дин женился на царевне и сказал ей: "Я хочу отправиться в свои земли"; и она ответила: "Если так, вставай, пойдем со мной!" - и она взяла Ала-ад-дина и спрятала его в одной из комнат дворца. А затем она вошла к своему отцу, и тот сказал ей: "О дочь моя, я сегодня очень удручен. Садись же, мы с тобой напьемся!"

    И она села, а царь велел подать вина, и царевна стала наливать, и поила его, пока он не исчез из мира, а потом она положила ему в кубок дурмана, и царь выпил кубок и опрокинулся навзничь.

    И тогда царевна пришла к Ала-ад-дину, вывела его из той комнаты и сказала: "Вставай, пойдем, твой противник лежит навзничь, делай же с ним, что захочешь, я напоила его и одурманила".

    И Ала-ад-дин вошел и, увидев, что царь одурманен, крепко скрутил ему руки и заковал его, а потом он дал ему средство против дурмана, и царь очнулся..."

    И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

    Ночь, дополняющая до двухсот семидесяти

    Когда же настала ночь, дополняющая до двухсот семидесяти, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Ала-ад-дин дал царю, отцу Хусн Мариам, средство против дурмана, и тот очнулся и увидал Ала-аддина и свою дочь сидящими верхом у него на груди. "О дочь моя, почему ты делаешь со мною такие дела?" - сказал царь своей дочери; и она ответила: "Если я твоя дочь, то прими ислам. Я сделалась мусульманкой, и мне стала ясна истина, которой я придерживаюсь, и ложь, которой я сторонюсь. Я предала свой лик Аллаху, господу миров, и я не причастив ни к какой вере, противной вере ислама, ни в здешней жизни, ни в будущей. И если ты примешь ислам - в охоту и в удовольствие, а если нет - быть убитым тебе подобает более, чем жить".

    И Ала-ад-дин тоже стал убеждать царя, но тот отказался и был непокорен, и тогда Ала-ад-дин вынул кинжал и перерезал царю гордо от одной вены до другой вены. И он написал бумажку с изложением того, что было, и положил ее царю на лоб, а потом он взял то, что легко снести и дорого ценится, и они пошли из замка и отправились в церковь.

    И царевна принесла камень и положила руку на ту сторону, где было вырезано ложе, и потерла ее, и вдруг ложе встало перед нею.

    И царевна с Ала-ад-дином и с его женой Зубейдойлютнисткой села на это ложе и воскликнула: "Заклинаю тебя теми именами, талисманами и волшебными знаками, что написаны на этом камне, поднимись с нами, о ложе!"

    И ложе поднялось и полетело с ними до долины, где не было растительности; и тогда царевна подняла к небу остальные четыре стороны камня и повернула вниз ту сторону, где было написано "ложе", и ложе опустилось с ними на землю вниз.

    И царевна повернула камень той стороной, где было нарисовано изображение шатра, и ударила по ней и сказала: "Пусть встанет в этой долине шатер!" И шатер встал перед ними, и они уселись в нем.

    А это была долина пустынная, без всякой растительности и воды. И царевна обратила камень четырьмя сторонами к небу и воскликнула: "Во имя Аллаха, пусть вырастут здесь деревья и потечет возле них море!" И деревья тотчас же выросли и возле них потекло шумное море, где бьются волны. И путники омылись в нем и помолились и напились, а затем царевна обратила к небу три стороны камня, кроме той, на которой было изображение скатерти с кушаньями, и сказала: "Ради имени Аллаха, пусть накроется скатерть!" И вдруг появилась накрытая скатерть, где были всякие роскошные кушанья, и путники стали есть и пить и насладились и возликовали.

    Вот что было с ними. Что ж касается сына царя, то он пришел разбудить отца и увидел, что тот убит. Он нашел бумажку, которую написал Ала-ад-дин, и прочитал ее и понял, что там было; а затем он стал искать свою сестру и не нашел ее. И он отправился к старухе в церковь и нашел ее и спросил про сестру; и старуха сказала: "Со вчерашнего дня я ее не видела".

    И тогда царевич вернулся к войскам и воскликнул: "На коней, о владельцы их!" - и рассказал воинам о том, что случилось; и они сели на коней и ехали, пока не приблизились к тому шатру. И Хусн Мариам поднялась и увидела пыль, которая заслонила края земли, и после того, как пыль поднялась, улетела и рассеялась, вдруг появился брат царевны со своими воинами, и они кричали: "Куда ты направляешься, когда мы сзади вас?"

    И женщина спросила Ала-ад-дина: "Насколько крепки твои ноги в боях?" И Ала-ад-дин ответил: "Как колышек в отрубях: я не умею биться и сражаться и не знаю мечей и копий".

    И тогда Хусн Мариам вынула камень и потерла ту сторону, на которой был изображен конь и всадник, - и вдруг из пустыни появился всадник, и он до тех пор дрался с воинами и бил их мечом, пока не разбил их и не прогнал.

    И после этого та женщина сказала Ала-ад-дину: "Поедешь ты в Каир или в аль-Искандарию?" Ала-ад-дин отвечал: "В аль-Искандарию". И тогда они сели на ложе, и женщина произнесла заклинания, и ложе прилетело с ними и в мгновение ока опустилось в аль-Искандарии.

    И Ала-ад-дин привел женщин в пещеру и пошел в альИскандарию, и принес им одежду и надел ее на них, и отправился в ту лавку с комнатой; а потом он вышел, чтобы принести им обед, и вдруг видит: начальник Ахмедад-Данаф едет из Багдада.

    И Ала-ад-дин увидал его на дороге и встретил его объятиями и приветствовал его и сказал: "Добро пожаловать!" А потом начальник Ахмед-ад-Данаф обрадовал его вестью о его сыне Аслане и рассказал ему, что тот достиг возраста двадцати лет.

    И Ала-ад-дин поведал ему обо всем, что с ним случилось, от начала до конца, и взял его в лавку с комнатой; и Ахмед-ад-Данаф удивился всему этому до крайних пределов.

    И они проспали эту ночь до утра, а утром Ала-ад-дин продал лавку и приложил плату за нее к тому, что у него было. А затем Ахмед-ад-Дана) рассказал Ала-ад-дину, что халиф его требует, и Ала-ад-дин сказал: "Я еду в Каир, чтобы пожелать мира моему отцу и матери и родным". И они все сели на ложе и отправились в Каирсчастливый.

    Они спустились по Желтой улице, так как их дом находился в этом квартале, и постучали в ворота своего дома.

    И мать Ала-ад-дина спросила: "Кто у ворот после утраты любимых?" И Ала-ад-дин ответил: "Я, Ала-ад-дин!" И его родные вышли и заключили его в объятия, а потом он ввел в дом свою жену и внес то, что с ним было, и после этого вошел сам вместе с Ахмедом-ад-Данафом.

    И они отдыхали три дня, и затем Ала-ад-дин пожелал отправиться в Багдад, и отец его сказал ему: "Останься, сын мой, у меня!" Но Ала-ад-дин ответил: "Я не могу быть в разлуке с моим сыном Асланом".

    И он взял отца и мать с собою, и они отправились в Багдад. И Ахмед-ад-Данаф вошел к халифу и обрадовал его вестью о прибытии Ала-ад-дина и рассказал ему его историю, и халиф вышел его встречать и взял с собой его сына Аслана.

    И они встретили Ала-ад-дина объятиями, и халиф велел привести Ахмеда Камакима-вора, и его привели; и когда он предстал перед халифом, тот сказал: "О Ала-аддин, вот тебе твой противник!" И Ала-ад-дин вытащил меч и, ударив Ахмеда Камакима, отрубил ему голову.

    И халиф устроил Ала-ад-дину великолепную свадьбу, после того как явились судьи и свидетели и был написан его договор с Хусн Мариам. И Ала-ад-дин вошел к ней и увидел, что она жемчужина, еще посверленная.

    А потом халиф сделал его сына Аслана главой шестидесяти и наградил их всех роскошными одеждами, и жили они блаженнейшей и приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний".

    


    Получить подарок Получить подарок Поздравляем! Вы дочитали до конца, и компании такси UBER и Gettaxi дарят вам по 300 рублей на первые поездки. Пройдите по ссылке, чтобы получить свой подарок:
    Получить 300 рублей от UBER! Получить 300 рублей от Gettaxi!